Одну из глав в своей книге о Гоголе «Подвижник слова» (1909) — «Полнощный ревизор» — русский писатель Иван Щеглов (Леонтьев) снабдил примечанием: «Присоединяю настоящий рассказ к материалу о Гоголе как подлинное происшествие, переданное мне одним моим приятелем, провинциальным актером».

Этот случай, единственный в своем роде, произошел во время гастролей странствующей театральной группы. Странствовали актеры из города в город, из городишка в городишко, и достранствовали до того, что хоть волком вой… Выступал в этой труппе комик Блажевич. Замечательный был комик; но антрепренер, т.е. организатор гастрольных турне театральной труппы, из рук вон бестолковый.
Случилось это в городе З. Городок не хуже и не лучше других российских городов; церквей и трактиров более чем достаточно, но театральной храмины ни единой. Сняли актеры на окраине, возле самого городского кладбища, мучной амбар, кое-как приспособили под театр, афиши по городу расклеили. Дали два спектакля — публики хоть шаром покати!.. Мало того, по городу прямо ропот пошел из-за того, что актеры с театром возле покойников основались; а на улице их оглядывали совсем точно зачумленных. Словом, больше ничего не оставалось, как убираться подобру-поздорову… Бедняга Блажевич так растерялся, что стал заговариваться — того и гляди, как бы часом не удавился человек… А как раз за кладбищем, за оврагом, находился большой монастырь, и в нем высокочтимые мощи святителя обретались. Сидит как-то у себя Блажевич ночью, в номере, на крюк поглядывает, думает — не придумает, как бы из беды целым выйти — зарок про себя дает у мощей святителя молебен отслужить, если спасение выйдет… И в ту самую минуту, как он про себя обещание дал, вдруг в дверь: «тук-тук»… и входит монах. Блажевич даже испугался сначала — думает, уж не померещилось ли ему от расстройства. Нет, монах, как есть живой монах, из того самого монастыря, где мощи святителя почивают.
—Я к вам с всепокорнейшей просьбой от самого отца архимандрита! — говорит монах.
— Очень приятно, — отвечает Блажевич, — только никак не могу вообразить, чем могу служить его высокопреподобию, сами знаете, каким богопротивным делом изволю заниматься!
Монах слегка потупился и говорит.
— Наш настоятель из самого настоящего светского круга вышли и ничего богохулительного в образованном представлении не понимают; а только, что я вам сейчас имею объяснить, должно быть, между прочим, под самым жестоким секретом. Сколько может быть у вас благоприятного сбора, в случае публичного действия?
— Рублей триста-четыреста, а то и вся полтысяча набежит, — пригнул для пущего эффекта Блажевич…
Будь, дескать, что будет — все одно, хуже того, что есть, не выйдет!
А вышло такое, что даже Блажевич, видавший на свете всякие виды, рот разинул. Монах тонко намекнул, что «они» за ценой не постоят и даже лишнюю сотню накинут, если соблюдены будут на совесть три следующие непременнейшие пункта. Первое — труппа должна представить сочинение господина Гоголя «Ревизор» без всяких пропусков и при полной театральной обстановке, как бы для настоящей городской публики. Второе — на представлении не только не должен присутствовать никто из посторонних, но никто из мирян отнюдь не должен о нем знать. И, наконец, третье: представление должно начаться ровно в полночь и окончиться до утрени…
Блажевич с восторгом принял все три пункта (тем более, что гоголевский городничий был его коронной ролью) и, ночью же, секретно оповестил всех актеров о перемене обстоятельств и утренней репетиции «Ревизора»…
Ровно в полночь, то есть как раз в то время, когда спектакли обыкновенно кончаются, театр-амбар стал наполняться публикой… и какой публикой? Какую едва ли видели стены театра: одни монашеские клобуки!.. Сам отец архимандрит помещался в единственной имеющейся в мучном амбаре ложе, и лица его актеры не могли рассмотреть, так как он прятался в глубине ложи за сидевшими впереди старейшими иеромонахами; да и кроме того, по его же желанию, освещена была только сцена, а партер пребывал во мраке…
Общая театральная уборная, где гримировались Добчинский, Бобчинский и другие второстепенные гоголевские персонажи, как раз выходила окнами на кладбищенскую ограду. Когда пробило полночь и через кладбище к театру потянулась черная вереница монахов, — издали, право, можно было принять эти тихо движущиеся фигуры за полночных выходцев из могил…
И именно эта самая необычайность обстановки удивительно подняла актерам нервы, и «Ревизор» был разыгран с заразительным увлечением. А сам Блажевич в роли городничего превзошел себя!
А как принимали Гоголя монашествующие зрители?.. Ни в одном из российских городов, где только ни случалось играть театральной труппе «Ревизора», нигде его не принимали так неистово восторженно, как в этом полуночном потаенном спектакле… Сначала монастырская братия стеснялась смеяться, и слышались лишь отдельные сдавленные смешки; но когда из архимандритской ложи раздался зычный, раскатистый голос «самого», братию точно прорвало, и смех понесся безудержно, как вихрь, колыхая монашеские клобуки и теребя седые бороды… Весь третий акт прошел при сплошном смехе, а во время известного монолога Хлестакова стоял такой стон и грохот, что этому убогому театру-амбару грозила двойная опасность: и в архитектурном отношении и в цензурном, ибо небывалый шум мог разбудить обывателей богомольного городка!… К счастью, июльская ночь была темнее амбарного партера, а провинциальные обыватели и охранители в такие ночи спят особенно крепко; а если кто и проснулся не вовремя, — наверное, принял ночной гул со стороны кладбища за раскаты надвигающейся грозы и истово перекрестился…
Спектакль был исключительный по своей фантастичности!.. Вообразите — спектакль, имеющий исключительный успех у публики, а между тем самой публики как бы вовсе нет, то есть ее совсем не видно. Перед актерами точно огромная черная пасть, и из этой таинственной пасти извергаются прямо на них громоподобные раскаты смеха… Гоголь… и смех — а вокруг ничего, кроме безмолвной долины смерти! Будто две высшие человеческие стихии слились в неведомом пространстве в одном вдохновенном аккорде… И какой смех? Который заражал и зажигал самых посредственных исполнителей и возвышал простых статистов до творчества художников…
Но самым интересным был конец «Ревизора». Всюду, где артисты играли пьесу, «конец» всегда принимался как отменнейшая комедия, и только здесь, в таинственном монашеском кругу, он произвел потрясающее впечатление подлинной трагедии… Смех стал затихать с первых слов монолога городничего: «Вот, смотрите, весь мир, все христианство, как одурачен городничий!» — и когда в дверях неожиданно показался голубой посланец с известием о прибытии подлинного ревизора, партер точно вымер — так стало тихо, жутко тихо, как на соседнем кладбище; и на сцене тоже стало тихо, как в живой картине, — и занавес тихо-тихо опускается… И вот, как раз в эту самую минуту, как занавес стал опускаться — вдали, с монастырской колокольни, послышался слабый, кротко тоскующий звон, призывающий к заутрене. Вышло необыкновенно торжественно, как-то мистически-торжественно — это почувствовалось одинаково и в партере, и на сцене, и даже за кулисами.
Когда актеры очнулись и бросились к занавеси, чтобы разглядеть в щелку свою таинственную публику, партер оказался совсем пуст, и в открытые двери врывался широкими косыми полосами дневной свет… Однако те из актеров, кто раньше попал наверх в уборную, — видели в окно черную ленту монашеского «партера», медленно ползущую через кладбище и овраг по направлению к монастырю. Бог весть, что было в душе этого загадочного «партера», добрые три четверти которого, с уверенностью можно сказать, были в театре в первый и в последний раз…
Блажевич потом признавался актерам театральной труппы, что вся эта история казалась ему каким-то чудесным сном — и появление таинственного монаха, и полуночный «Ревизор» с архимандритом в ложе, и даже толстый денежный пакет, аккуратно доставленный перед самым спектаклем…
И началось оно совсем необыкновенно… Вместо обыкновенного театрального звонка в занавес постучал некий таинственный монах и шепотком проговорил: «Их высокопреподобие благословили приступить к комедийному действу». Точно актеры в самом деле собрались священнодействовать в какой-нибудь старинной мистерии. А кончилось еще необыкновеннее… под тихий благовест монастырского колокола.
И игра была тоже необыкновенная: все исполнители в этот раз действительно священнодействовали, охваченные каким-то непередаваемым внутренним трепетом. И нигде, ни в каком самом богатом театре, так сильно не почувствовалось, как почувствовалось всем актерам впервые тогда, в этом дрянном кладбищенском амбаре, что театр, действительно, есть храмина, и сила смеха благодетельна и божественна, а звание истинного артиста высоко и назидательно.
Актеры строго сдержали свое слово и в тот же вечер выехали из города… Перед самым отъездом Блажевич был в монастыре у всенощной и отслужил, по обещанию, молебен у раки преподобного. Некоторые монахи, видимо, его узнали и исподлобья любопытствующе оглядывали, но все же столь строго держали себя, как будто ничего в полночь не приключилось. Зато по окончании молебна, когда Блажевич приложился к святым мощам и подошел под благословение старца-иеромонаха, произошло нечто непредвиденное. Старец троекратно его благословил и, проникновенно воззрившись на него, изрек многозначительно:
— Памятуй, сын мой, в сердце своем Полуночного Ревизора и благоустрояй душевный град свой, ибо никто не ведает ни дня, ни часа, егда Он возгрядет взыскать содеянное. Все мы — смиренные работнички на ниве Божией, и на разных путях земных служим единой славе Творца Нашего Небесного!..
И. Л. Щеглов (Леонтьев) (1856–1911)